Sociologos

Три аспекта творчества П. Бурдьё придают его «экономической социологии» весьма специфическое измерение, которое не допускает простую редукцию к одному из существующих полюсов поля экономической науки. Прежде всего, акцент на символическом измерении экономических процессов, который позволяет рассматривать их одновременно как «мнения» и как «материальные отношения». Второй аспект: П. Бурдьё придает неоклассической теории особый статус, объясняя ее социальную силу, форму применения и интерпретации, которые может ей дать социология. И наконец, в противоположность экономике, понимаемой как «государственная наука» и исключающей политическое рассмотрение своего предмета, чтобы облегчить действие политических эффектов, Бурдьё ведет речь о переоценке роли политических и государственных факторов в социальном конструировании экономики. Это подразумевает, в частности, интеграцию условий производства и социального использования экономической науки непосредственно в ее предмет.

В статье показаны стратегии членов Социологической школы, желавших добиться успеха в своей университетской и исследовательской деятельности и гарантировать развитие новой дисциплины — социологии. Их усилия могут быть классифицированы в соответствии с видами легитимности, к которой они стремились: университетской, академической и научной. Основная стратегия Дюркгейма состояла в завоевании  университетской  легитимности  и  была  направлена  на интегрирование социологии в философские учебные программы. Немаловажную роль в признании социологии играло то, что она могла принести пользу классическим дисциплинам (истории, географии и др.). Дополнительной характеристикой стратегии Дюркгейма был отказ от присоединения к профессиональным социологическим обществам и поиск признания в философских кругах.

Предпринимается попытка рассмотреть интеллектуальные отношения между государством и социальными науками, абстрагируясь от других важных аспектов, таких, как экономические, политические или институциональные. Автор показываем, что государство активно участвует — и не только через заказы на исследования — в структурировании концептов, проблем, умонастроений и т. п. Все это происходит в соответствии с требованиями выполнения функций и требованиями легитимации: необходимо упорядочить, чтобы предвидеть, и предвидеть, чтобы действовать.

Текст  предлагает  критический  разбор  последних  работ  по социологии науки, использующих язык «акторов-сетей» и «гетерогенной инженерии». Проводится тщательный анализ того, как эти понятия представляются,  доказываются  и  используются  при  описании эмпирических исследований. Следуя этому критическому анализу, автор предлагает  социологическую  модель  научной  практики,  т. е. рефлексивную  и  соответствующую  современному  состоянию  знания  о микродинамике  исследовательской  деятельности,  которая  учитывает структурные  ограничения  научной  практики.  Из  множества варьирующихся  характеристик  выявленных  историей  научных  практик модель стремится определить некоторые константы.

Часто социологии Пьера Бурдьё приписывают интерес прежде всего к «коллективному», «социальным структурам» и их «воспроизводству». Для «индивидуалистически» ориентированных критиков она предстает «холистской», отдающей предпочтение целому над частями, обществу над индивидами. Согласно этим предвзятым оценкам, она неспособна схватывать то, что составляет единичность индивидов и их действий. Однако менее частичное и пристрастное прочтение работ Бурдьё может пролить свет на определенную трактовку единичного в его связи с коллективным. Именно здесь его социология поможет нам осмыслить проблему единичности в самых разных ее смыслах, причем не нужно торопиться унифицировать их с самого начала.

Пьер Бурдьё - несомненно один из крупнейших социологов современности. Как во Франции, так и в Европе фигур, равновеликих ему, сегодня нет. По силе воздействия на свою эпоху П. Бурдьё сравнивают с Ж.-П. Сартром, называя «тотальным интеллектуалом» и подчеркивая тем самым широту его непосредственных интересов. На разных этапах своего творческого пути П. Бурдьё исследовал социальное воспроизводство, систему образования, государство, власть и политику, литературу, масс-медиа, социальные науки. Он не поддается одномерной оценке и менее всего подходит на роль идола. Он тот, кто будоражит умы, вызывает восхищение и надежду одних и бурный протест других. Обостренное чувство социального, критика, направленная против любых способов и механизмов доминирования: политического, экономического, культурного - вызывает сопротивление и отторжение со стороны попавших в зону его критики.

Вы открыли специальный выпуск альманаха Российско-французского центра социологии и философии, посвященный семидесятилетию выдающегося социолога Пьера Бурдьё. Здесь вы найдете как работы самого юбиляра, так и критические статьи, раскрывающие его концепцию.

В силу очевидных причин Бурдьё особенно чувствителен к смешению, которое часто допускается, в частности социологами, между двумя очень различными употреблениями слова «правило»: правило как объяснительная гипотеза, сформулированная теоретиком для понимания того, что он наблюдает, и правило как принцип, в действительности регулирующий практику агентов. Именно это смешение приводит к тому, что «принципом практики агентов становится теория, которую необходимо сконструировать для ее понимания»

Поскольку у нас нет возможности провести систематическое сравнение социологии Бурдьё с мыслью Дюркгейма, что потребовало бы целой историко-аналитической монографии, реконструирующей двойную –– социальную и интеллектуальную –– цепь многочисленных зависимостей, которая связывает их друг с другом и с их окружением, нам хотелось бы, в качестве пробного исследования, выявить четыре опоры, поддерживающие их общее основание: непримиримую приверженность рационализму, отказ от чистой теории и упорную защиту единства социальной науки, отношение к историческому измерению и к исторической дисциплине, и наконец, обращение к этнологии как к предпочтительному средству «косвенного экспериментирования».

Анализ концепции П. Бурдьё, уже в силу самих ее основополагающих принципов, требует рассмотрения ее происхождения и, хотя бы в самом общем виде, той интеллектуальной и социальной ситуации во Франции, которая составляла условия возможности становления его как ученого.

Пытаться осмыслить, что есть государство, значит пытаться со своей стороны думать за государство, применяя к нему мыслительные категории, произведенные и гарантированные государством, а следовательно, не признавая самую фундаментальную истину государства. Такое утверждение может показаться одновременно абстрактным и категоричным, но оно будет восприниматься более естественно, если мы допустим, говоря языком доказательства, необходимость возвратиться к исходной точке задачи, но уже вооруженными знаниями об одном из важнейших видов власти государства — власти производить и навязывать (в частности, через школу) категории мышления, которые мы спонтанно применяем ко всему, что есть в мире, а также к самому государству.